> 2. Человек и государство: Рим, Константинополь, Москва

> Лояльность превращенных в мишень

> Современное понимание патриотизма предполагает, что человек живет в одном из многих государств. Эти государства могут быть сопоставимы или несопоставимы по своей важности в мировой политике и экономике, могут находиться во взаимном союзе или противостоянии друг другу. Поэтому лояльность одному государству зачастую предполагает нелояльность другому. Мера патриотизма — это мера не только любви к своей стране, но и мера ненависти к ее врагам. К примеру, в парадигме холодной войны быть патриотом США означало быть против СССР и, конечно, наоборот.

> Древний мир мыслил иначе. Для тех, кто жил в Византии или Вестготском королевстве (и те и другие считали себя преемниками Рима), их страна и была the государством. Как справедливо отметил отечественный историк, «византийский универсализм достигал воистину космических масштабов. Только одна империя — империя ромеев — единственная законная и ойкуменистическая власть. Нет власти, равной власти василевса ромеев, и все другие владыки подчинены ему. Поэтому договор империи с иностранным правителем мог быть лишь жалованием, привилегией. /…/ Окружающий империю варварский мир — это отторгнутые части целого: либо за грехи ромеев, либо за собственные грехи населения отпавших земель»^[7]. Поэтому говорить о патриотизме римлян или византийцев было бы анахронизмом не только потому, что не существовало самого понятия «патриотизм», но и потому, что само восприятие государства было иным, чем в современности. Тем не менее применительно к этой эпохе можно говорить об основном значении патриотизма — лояльности государству и его власти. Вопрос о допустимых пределах этой лояльности решался в свете богоустановленности как самого принципа власти, так и степени сакрализации его носителей — императоров или царей.

> Как в Новом Завете, так и в истории доконстантиновской Церкви мы можем встретить разное отношение к государству. Христиане ищут равновесия между принятием самого принципа власти как богоустановленного (о чём говорят апостолы Петр и Павел) и неприятием такой власти, которая требует абсолютного почитания и, сверх того, поклонения. «Хотя поклоняемся единому Богу, но в других отношениях и вам охотно служим, признавая вас царями и правителями людей и молясь о том, чтобы вы, при царской власти, были одарены и здравым суждением», — пишет Иустин в «Апологии». А Феофил Антиохийский (II в.) формулировал так: «Ты скажешь мне: почему не поклоняешься царю? — Потому, что он сотворен не для того, чтоб ему поклонялись, но чтобы воздавалась законная честь. Он не Бог, но человек, от Бога поставленный, не для того, чтоб ему поклонялись, но чтоб он судил праведно. Ибо ему некоторым образом вверено от Бога управление… Царя же почитай благорасположением к нему, повиновением ему, молитвою за него. Поступая так, исполнишь волю Божию».

> Иногда доминирующим мотивом в поиске этого равновесия становится лояльность и послушание. «Ты, Владыко, дал еси власть царства им великолепия и неизреченныя Твоея державы ради, во еже познати нам данную Тобою им славу и честь покорятися им, ничим же противлятися воле Твоей; подаждь сим, Господи, здравие, мир, единомыслие, благостояние, во еже исполняти им Тобою данное им водительство неблазненно…» («Великая молитва», Первое послание Климента Римского к коринфянам). Представляя послушание земной власти как дар от Бога («подай нам быть покорными»), Климент идет значительно дальше, чем апостол Павел.

> Очевидно, что принятие власти империи древними христианами вызвано отнюдь не страхом: христиане верили, что «нет власти не от Бога», и, в ответ на обвинения, спешили продемонстрировать империи свою лояльность. Эта готовность кажется тем более удивительной со стороны людей, превратившихся в мишень. Христианские апологеты изо всех сил пытались доказать, что они не анархисты. Афинагор Афинский (II в.), обращаясь к императору Марку Аврелию и его сыну Люцию Аврелию Коммоду, пишет: «Все прославляют вашу кротость, милосердие, снисхождение ко всякому и человеколюбие; каждый пользуется одинаковыми правами, города же пользуются честью, сообразно со своим достоинством, и вся империя по вашей мудрости наслаждается глубоким миром». И продолжает: «Вы на самих себе можете получить понятие о царстве небесном; ибо как вам, отцу и сыну, получившим царство свыше… всё покоряется: так всё подчинено Богу, и Его Слову, как нераздельному от Него Сыну». Очевидна прямая аллюзия на Отца и Слово, через которую сакрализуется императорская власть.

> Тертуллиан (155/165 – 220/240) выражает похожее настроение: «Христианин же не есть враг никакого человека, тем более императора, о котором он знает, что он поставлен его Богом, которого он должен и любить, и бояться, и почитать, и желать его благоденствия вместе с благоденствием всей Римской империи, пока будет существовать мир, ибо дотоле он будет существовать. Поэтому мы почитаем и императора так, как нам позволено, и как ему полезно, как человека, который выше всех после Бога, который получил от Бога всё, что он есть, который ниже одного только Бога». Согласно Тертуллиану, империя, а с ней и весь мир, обязана христианам своим непрекращающимся существованием: «Есть у нас другая, большая нужда молиться за императоров, также за всякий род власти и за римское государство. Мы знаем, что предстоящая всему земному шару величайшая катастрофа и самый конец мира, грозящий страшными бедствиями, замедляется римскою властью. Мы не хотим испытать этой катастрофы и этого конца, и потому когда молимся об отсрочке этого, то этим самым содействуем продолжению римского государства».

> Мученики против «скреп» империи

> В некоторых текстах мы видим более сдержанное отношение к государству. Пользуясь терминологией Пилгрима, «критическое дистанцирование» выражает «Послание к Диогнету», написанное неизвестным автором: «Христиане… живут в своем отечестве, но как пришельцы; имеют участие во всём, как граждане, и все терпят как чужестранцы. Для них всякая чужая страна есть отечество и всякое отечество — чужая страна… Находятся на земле, но суть граждане небесные».

> По мнению других писателей, после пришествия в мир Спасителя подчиняться Ему и кесарю одновременно стало невозможным. По словам Ипполита Римского (ок. 170 – 235), с тех пор, как император Август объявляет себя pontifex maximus (верховным первосвященником), он тем самым противопоставляет себя рождающемуся Христу и Его царству: «как в сорок втором году при Кесаре Августе родился Господь… с тех пор… стало действовать и то царство, которое „по действу сатанину“ господствует теперь, и оно… само начало готовиться к борьбе. Вот почему, собственно, когда Господь родился в Вифлееме, и была произведена первая перепись при Августе, дабы люди мира сего, записавшиеся у земного царя, получили имя римлян, а верующие в Царя Небесного получили имя христиан, которые носят на челе победный трофей над смертью».

> В то же время христиане не только пытались отвечать на обвинения пером апологетов, но и противостояли империи. Это противостояние было ненасильственным и выражалось в мученичестве. Каковы были его причины?

> В империи мифологизировался и ритуализировался как сам принцип императорской власти, так и его носители. Пилгрим отмечает, что в пяти из семи городов, упоминаемых в начале книги Откровение, были найдены археологические свидетельства культа императора. Например, император Домициан именовался dominus et deus noster (Господь и Бог наш)^[8]. Едва ли положение христиан облегчалось тем, что те определения, которые Священное Писание относило ко Христу — Бог, Сын Божий, Господь, Спаситель, — относились к императорам. Через несколько десятилетий после земного суда над Спасителем в глазах римлян Он виделся узурпатором власти кесаря. А христиане аналогичным образом воспринимали самого императора как узурпатора тех почестей, которые подобают Христу^[9]. Поэтому Царство Божие и царство кесаря не сосуществуют, а противостоят друг другу. Это противопоставление власти земной и власти небесной — лейтмотив деяний многих мучеников. «Что худого сказать: "Владыка Кесарь!" и принести жертву и остальное, и остаться в живых?» — спрашивают у 86-летнего Поликарпа Смирнского накануне его ка́зни. Преступление мучеников-христиан состояло именно в том, что, отказываясь совершать жертвоприношение и участвовать в культе императора, они ставили под вопрос благополучие государства, ставя личное благочестие выше pax romana (римского мира).

> Если почитание императора было «скрепой» империи, то отказ признать священный статус императора был вызовом империи как таковой. По слову ученого, мученики «десакрализуют и дестабилизируют имперские мифы и идеологию, которые являются устоями всей системы власти в империи»^[10]. Принужденный к выбору между верностью Царству Божию и царству кесаря, мученик выбирал первое. Мучеников судят, но человеческий суд для них ничто, и они сами произносят суд над мучителями^[11]: «Ты осудил нас, но Бог будет судить тебя», — говорит Перпетуя правителю. Их стойкость во время мучений, приводящая в замешательство судей и палачей, свидетельствует, что человек может оказаться сильнее империи.

> «Перед кем бы то ни было не поднимаем брови»

> IV век принес перемены в жизнь Церкви, но государственная власть, обратившись к христианству, по-прежнему видела свою задачу в том, чтобы сохранять единство империи через единство культа. Император Константин не был богословом и, отдавая приказы о ссылке Афанасия Великого или же возвращая из ссылки Ария, будучи сам крещен на смертном одре арианским епископом Евсевием Никомидийским, не интересовался богословскими тонкостями. В «Послании к епископу Александру и пресвитеру Арию» Константин писал: «Когда же я рассуждал о начале и предмете этих споров, то повод к ним мне показался весьма незначительным и вовсе не сто́ящим такого прения…» «Маловажный и весьма незначительный предмет», «мелочное и суетное словопрение» — такими словами Константин описывает спор о единосущии Отцу Иисуса Христа. Тем не менее сам Константин даже еще до своего крещения так видел свою роль в Церкви: «Вы — епископы внутренних дел Церкви, а меня можно назвать поставленным от Бога епископом дел внешних».

> Без сомнения, положение иерархов изменилось. Евсевий Кесарийский († 339/340) так рассказывает об участии епископов в приеме по случаю двадцатилетия царствования Константина: «Потом одни из них возлегли вместе с василевсом, а другие разместились на скамьях по обеим сторонам палаты. Казалось, что это был образ Царства Христова, и случившееся походило на сон, а не на действительность». Спустя десять лет, по случаю тридцатилетия правления императора, Евсевий спешил его восхвалить паче прежнего: «Он, то есть правитель целого мира, — Слово Божье, проходящее на всём, через всё и во всём видимом и невидимом. От Него-то и через Него заимствует образ верховного царствования сам друг Божий, василевс наш, и всем, что на земле подчинено его кормилу, управляет, подражая Всеблагому. /…/ да будет провозглашен у нас один василевс — Друг Всецаря Бога, потому что он один свободен или, лучше сказать, один по истине господин: он выше денег и сильнее страсти к женам; он порождает удовольствия даже естественные, и обуздывает раздражительность и гнев, не обуздываясь ими; он истинный автократор, носящий имя, соответственное своим деяниям, действительный победитель, одержавший победу над страстями, воюющими против человеческого рода; он отпечатлен по первоначальной идее великого Царя, и в своем уме, как в зеркале, отражает истекающие из нее лучи добродетелей».

> Евсевий стремится не просто восхвалить императора как образ Бога на земле, но приписывает ему функции священника, приносящего Богу жертвенные дары. «Утверждение благочестия через принятие в душу догматов истинных, благоговейная проповедь Бога торжественным словом, подражание человеколюбию Всеблагого царскими деяниями, всесовершенная преданность и приношение Ему самого себя в смысле великого дара, как начаток вверенного себе мира, — вот величайшая жертва, которую… совершает василевс наш! Он, как добрый пастырь, не возлагает на жертвенник знаменитых гекатомб из перворожденных агнцев, но пасомых им словесных овец приводит к познанию Бога и благочестию души». Это уже не просто лесть и сервилизм; сакрализация власти облекается в богословскую, догматическую форму.

> Пока Константин колебался, поддерживая то православных, то ариан, защитники православия, как и в эпоху гонений, оказывались перед выбором — верность истине или лояльность государству. Противостояние продолжилось при Констанции — сыне Константина, открыто поддерживавшем арианство. Афанасий Великий (ок. 295–373) так описывает противостояние между Констанцием и православными епископами: «Не мечом и стрелами, не с помощью воинов возвещается истина, но убеждением и советом. Какое же там убеждение, где страх царев? Или какой совет, где прекословящий имеет пред собою в виду заточение или смерть? /…/ А Констанций, поелику нет у него слова, принуждает всех властью, чтобы всякому было явно, что мудрование их не по Богу, но человеческое. „Я хочу этого правила, исполняйте… или повинуйтесь, или будете в заточении“». Епископы «весьма удивились», услышав столь резкие речи императора, и пытались его увещевать: разъясняли, что царство даровал ему Бог, Который может его и отнять; угрожали Судным днем; просили не вмешиваться в церковные дела. Старец Осия, епископ испанской Кордубы, обратился к Констанцию со словами: «Поверь мне, Констанций, по возрасту могу быть тебе дедом… Перестань, умоляю тебя, вспомни, что и ты человек смертный, убойся дня судного, сохрани себя на оный чистым. Не вступайся в дела существенно церковные и не давай нам приказаний относительно их; а лучше принимай учение от нас. Тебе вручил Бог царство, а нам вверил дела́ Церкви. /…/ как нам не позволено властвовать на земле, так и ты, Царь, не имеешь власти приносить кадило».

> Слова Илария Пиктавийского (ок. 315 – 367) звучали куда резче — он выступил с открытым обличением императора: «Ныне же сражаемся против гонителя лживого, против неприятеля льстивого, против Констанция антихриста, который не спину рубит, но чрево гладит, не осуждает к жизни, но одаряет к смерти, не гонит в тюрьму к свободе, но чествует во дворце к рабству, не бока истязает, но сердце захватывает, не голову мечом сечет, но ду́шу золотом убивает, не огнем принародно грозит, но геенну тайком воспаляет».

> Последним императором, поддерживавшим арианство, был Валент. Григорий Богослов так описывает диалог Василия Великого и Валента, в котором василевс допытывается, почему епископ не хочет к нему «присоединиться»: «Вы правители, — отвечал Василий, — и не отрицаю, что правители знаменитые, — однако же не выше Бога. И для меня важно быть в общении с вами (почему и не так? И вы Божия тварь); впрочем, не важнее, чем быть в общении со всяким другим из подчиненных вам, потому что христианство определяется не достоинством лиц, а верой». Валент разгневался, услышав столь смелые слова, и продолжил с угрозой: «Что же, — сказал он, — разве не боишься ты власти?» — «Нет, что ни будет, и чего ни потерплю». Правитель, изумленный этими словами, сказал, что так и с такой свободой никто раньше не говаривал перед ним. «Может быть, ты не встречался с епископом, — смиренно предположил Василий. — Во всём ином, о правитель, мы скромны и смирнее всякого, — это повелевает нам заповедь, и не только перед таким могуществом, но даже перед кем бы то ни было не поднимаем брови, а когда дело о Боге, и против Него дерзают восставать, тогда, презирая всё, мы имеем в виду одного Бога… Сверх этого оскорбляй, грози, делай всё, что тебе угодно, пользуйся своей властью».

> Сам Григорий Богослов (325/330 – 389/390) выражает не очень патриотичную по нынешним временам позицию, противопоставляя земную родину Небесному отечеству: «У всех высоких, о человек! одно отечество — горний Иерусалим, в котором сокрыто житие наше. У всех один род, и если угодно смотреть на дольнее — это прах, а если на высшее — это дыхание, к которому мы стали сопричастны, которое заповедано нам хранить и с которым должно предстать на суд и дать отчет в соблюдении горнего нашего благородства и образа… Дольние же эти отечества и породы суть только забава нашей временной жизни и лицедейства».

> Следует заметить, что иерархи IV века возвышали свой голос против земной власти не только по вероучительным вопросам, но и в тех случаях, когда власть переходила нравственно допустимую границу. Когда по приказу императора Феодосия, в ответ на восстание в Салониках, совершается казнь семи тысяч жителей города, Амвросий Медиоланский (ок. 339–397) пишет правителю письмо с призывом к покаянию: «Убеждаю, прошу, побуждаю, увещеваю, потому что меня удручает, что ты, бывший примером неслыханного благочестия, стоявший на вершине милости, не терпевший, чтобы опасности подвергались виновные, не печалишься о гибели стольких невиновных. Хотя ты был весьма успешен в битвах, хотя в других вещах ты также достоин похвал, но вершиной твоих дел всегда было благочестие. Тебе позавидовал дьявол в самом великом. Победи его, пока еще у тебя есть чем побеждать». Феодорит Кирский так описывает дальнейшие события: когда царь, прибыв в Медиолан, хотел по обыкновению войти в храм Божий, Амвросий запретил ему вступить даже в притвор и жестко обличал правителя: «Ты, как кажется, не ведаешь, Государь, великости учиненного убийства. Разум твой и по успокоении гнева не помыслил об этом: высота сана, может быть, не позволяла ему сознать грех могущества; напротив, она-то, может быть, и омрачила силу рассудка. /…/ Какими же очами будешь ты созерцать храм общего Владыки? Какими стонами станешь попирать этот святой помост? Как прострешь руки, с которых еще каплет кровь невинных убиенных? Как этими руками примешь всесвятое Тело Господа? Как к этим устам поднесешь честную Кровь, когда нисшедшее из них слово гнева несправедливо пролило столько крови? Отойди же и не пытайся прежнее беззаконие увеличивать другими…» Феодорит свидетельствует, что после этого увещания император «со стенанием и слезами возвратился в свой дворец». Только через восемь месяцев, в преддверии Рождества, решился он отправиться к Амвросию и испросить у него разрешения участвовать в богослужении. И что же, епископ Медиоланский позволил ему? Нет, сначала он напомнил царю о совершенной им казни безвинных и потребовал так изменить закон (мы помним, что по образованию Амвросий был юристом), чтобы смертные приговоры выносились не под влиянием гнева, но согласно рассудку. Для этого судебное разбирательство надо было проводить не раньше чем через тридцать дней, изучив все доказательства: «такое число дней не нанесет вреда правдивости следствия».

> Император Феодосий принял этот совет и тут же подписал соответствующий закон. Вот тогда Амвросий «разрешил его от уз», и царь «осмелился уже войти в Божий храм и молился Господу». Распростершись на полу, он «испрашивал себе прощение, терзая руками свои волосы, ударяясь челом и обливая помост потоками слез».

> Образ Амвросия Медиоланского есть образ власти небесной, которая ищет большего, чем быть лишь поддержкой для власти земной. Согласно Амвросию, «император пребывает внутри Церкви, но не над Церковью; благой император ищет помощи Церкви, не отвергает ее».

> Останемся пришельцами

> Современником Амвросия на Востоке был Иоанн Златоуст (сер. IV в. – 407). Он занял еще более радикальную позицию. Как отмечает историк, «Евсевий и Амвросий приписывали Римской империи роль в Божественном попечении о мире, так как, по их утверждению, благодаря империи христианство смогло распространиться по всей земле. Златоуст не воздает империи такой чести. Для него она является лишь предтечей антихриста»^[12]. Гражданство и государство для Златоуста вообще ничего не означают. «Если ты христианин, то нет у тебя города на земле: художник и содетель нашего города Бог (Евр.11:10); хотя бы мы приобрели себе всю вселенную, все останемся в ней странниками и пришельцами. К небу приписаны мы, там жительствуем (Филип.3:20): не будем же, как дети, пренебрегая великим, дивиться малому» (17-я беседа о статуях). «Если мы здесь пожелаем сделаться гражданами, то не будем гражданами ни здесь, ни там. Если же останемся пришельцами и будем жить, как свойственно жить пришельцам, то получим права граждан и здесь, и там» (Беседы на Второе послание к Коринфянам 16.5). Для Златоуста царство относится лишь к «здесь», священство — к «там». Призвание священства — не в обслуживании земной власти; носители власти не имеют перед священником никаких привилегий. Епископ Вавила, не пустивший в храм императора, пролившего кровь ребенка-заложника, — пример для подражания, которому Златоуст посвящает труд «Книга о святом Вавиле и против Юлиана и язычников». Императорское достоинство как таковое ничего не означает. «Раб только тот, кто совершает грех, хотя бы он имел на голове своей тысячи венцов, хотя бы казался владыкой всех людей на земле; а кто не сознает за собой ничего худого, тот, хотя бы считался в ряду подданных, царственнее всех царей».

> Ту же тему святитель продолжает в «Беседах на слова пророка Исаии: „в год смерти царя Озии видел я Господа“», разъясняя природу светской власти и утверждая приоритет власти духовной: «…Не говори мне о царской власти там, где беззаконие… если хочешь видеть различие между священником и царем, исследуй меру власти, данной каждому из них, и увидишь, что священник сидит гораздо выше царя. Хотя царский престол кажется нам важным по прикрепленным к нему камням и облекающему его золоту, но царь получил власть распоряжаться делами земными и больше этой власти не имеет ничего, а престол священства утвержден на небесах, и священнику вверено устроять тамошние дела. Священник стои́т посредником между Богом и родом человеческим, низводя на нас оттуда благодеяния и вознося туда наши прошения, примиряя со всею природою разгневанного Бога и нас, разгневавших Его, избавляя от рук Его. Посему Бог преклоняет и самую царскую главу под руки священника, научая нас, что последний по власти больше первого: меньшее благословляется от лучшего. /…/ Подлинно, нет ничего бессильнее преступающего божественные законы, равно как нет ничего сильнее защищающего божественные законы. „Всякий, делающий грех, есть раб греха“ (Ин.8:34)».

> Напряженные взаимоотношения между священством и царством для Златоуста отнюдь не были предметом умозрений, но привели к последней драме его жизни: конфликт с императрицей Евдоксией, дворцовой и церковной элитой закончился для него смертью в ссылке.

> Республика Царства

> В последующие века Церковь в истории идет по пути сакрализации земной власти и обмирщения церковной. Словами Николая Бердяева, «западный папоцезаризм и восточный цезаропапизм — два соблазна, порабощавшие церковь стихиям этого мира, царству кесаря. На Западе церковь была свободнее в своих первоосновах, но она сама превращалась в государство и пользовалась орудиями государства. На Востоке церковь была подчинена государству и также пользовалась орудиями государства». Это, безусловно, так. Но очевидно, что, благодаря исключительной политической роли преемника апостола Петра на Римской кафедре, подчинение Папе было важнее, чем любым другим государственным властям. По выражению блаженного Августина, и царская корона, и земная слава «отлагается перед гробницей рыбака» (Письмо 232).

> Интересно, впрочем, что Царство Божие описывается Августином в республиканских, а не монархических категориях: «истинной справедливости нет нигде, кроме той республики, Основатель и Правитель которой — Христос, если эту последнюю угодно будет называть республикой, так как нельзя отрицать, что она — народное дело». Вообще, согласно Августину, христианская оценка правителя не измеряется обычными категориями политического успеха: «Мы называем некоторых христианских императоров счастливыми (лат. – felicis) не потому, что они долго управляли, или, скончавшись мирной смертью, оставили после себя управляющими своих сыновей, или покорили врагов государства, или в состоянии были избегнуть и усмирить возмутившихся против них граждан. /…/ Но мы называем христианских государей счастливыми, если они управляют справедливо; если, окруженные лестью и крайним низкопоклонством, не превозносятся, но помнят, что они — люди; если употребляют свою власть на распространение почитания Бога и на служение Его величию; если боятся, любят и чтут Бога; если любят более то царство, в котором не боятся иметь сообщников; если медлят с наказаниями и охотно милуют; если сами эти наказания употребляют как необходимые средства для управления и охранения государства, а не как удовлетворение своей ненависти к врагам; если и помилование изрекают не для того, чтобы оставить неправду безнаказанной, а в надежде на исправление; если в том случае, когда обстоятельства вынуждают их произнести суровый приговор, они смягчают его милосердием и благотворительностью; если обстановка и род их жизни тем скромнее, чем более могли бы быть роскошными; если они лучше желают господствовать над дурными наклонностями, чем над какими бы то ни было народами, и делают всё это не из желания какой-нибудь пустой славы, а из любви к вечному счастью; если не пренебрегают приносить Богу за грехи свои жертву смирения, сожаления и молитвы».

> Схожим образом рассуждал о государственной власти и Исидор Севильский (†636), архитектор симфонии Церкви и государства в Вестготском королевстве. Как председатель IV Толедского собора, он является, безусловно, вдохновителем 75-го правила собора — свидетельства сакрализации королевской власти. Однако сакрализация власти не означает ее непогрешимости. Скорее наоборот — в той мере власть священна, если она следует Божественному закону, Божественным принципам правосудия и благочестия (iustitia et pietas). Исидор, следуя Горацию, говорит:«Rex eris si recte facias, si non facias non eris. – Ты король, если поступаешь по справедливости, а иначе ты не король». Согласно тому же правилу, под анафему подпадают не только те, кто желает лишить короля власти или жизни, но и сам король, если он перестает действовать по Божественному закону и игнорирует закон человеческий. Другими словами, легитимность власти — а следовательно, и необходимость в послушании этой власти — зависит от ее следования Божественным установлениям^[13]. Таким образом, власть монарха сакральна, но не абсолютна.

> В Византии дела обстояли так же. Как отмечает В.Вальденберг, «по основному государственному закону, действовавшему в старом Риме и продолжавшему действовать в Византии, народ мог не только избирать императора, но и низлагать его». Как отмечает он же, «бывали случаи, что политика одного и того же императора вызывала в одних осуждение, а в других одобрение. Большей частью это бывало тогда, когда православный император принимал решительные меры против распространения ереси или император-еретик стеснял православие. Весьма понятно, что в таких случаях православные и еретики расходились между собой относительно права императора вмешиваться в дела церкви»^[14].

> «Третий Рим»: власть и правда

> С реставрацией Византии в Москве — «Третьем Риме»^[15] — вопрос о мере допустимой или недопустимой лояльности или нелояльности власти монарха встает и на Руси. Русский царь — отнюдь не слепок с византийского императора. Как отмечает историк, «в Византии наименование монарха василевсом (царем) отсылало, прежде всего, к имперской традиции — византийский василевс выступал здесь как законный наследник римских императоров. В России наименование монарха царем отсылало, прежде всего, к религиозной традиции, к тем текстам, где царем назван Бог; императорская традиция для России была неактуальна»^[16].

> В этом смысле особый интерес представляет переписка Ивана Грозного с Курбским, потому что корреспондентом царя является человек в высшей степени нелояльный царской власти. Для Ивана Грозного вопрос о пределах царской власти решается довольно просто: она беспредельна. Он пишет Курбскому: «Почему же ты презрел слова апостола Павла, который сказал: „Всякая душа да повинуется владыке, власть имеющему; нет власти кроме как от Бога: тот, кто противится власти, противится Божьему повелению“. Посмотри на это и вдумайся: кто противится власти — противится Богу; а кто противится Богу — тот именуется отступником, а это наихудшее из согрешений. А ведь сказано это обо всякой власти, даже о власти, добытой кровью и войнами. Вдумайся в сказанное, ведь мы не насилием добыли царства, тем более поэтому, кто противится такой власти — противится Богу. Тот же апостол Павел сказал (и этим словам ты не внял): „Рабы, слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но как слу́ги Бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть“. Но это уж воля Господня, если придется пострадать, творя добро. Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?» Для Курбского этот аргумент был неубедителен, и он предпочел остаться в Речи Посполитой.

> Едва ли Иван Грозный был бы согласен с тезисом Амвросия Медиоланского, что «император пребывает внутри Церкви, но не над Церковью». С его точки зрения, самодержавие не подчинено не только земным ограничениям, но и евангельской нравственности. «Разве подобает царю, если его бьют по щеке, подставлять другую? Это самая совершенная заповедь. Как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие?»

> Еще один вызов патриотизму в современном смысле слова, относящийся к той же эпохе, — «Большая челобитная» Ивана Пересветова, адресованная Ивану Грозному. Не без некоторой наивности Пересветов транслирует царю свои программные мысли от имени молдавского господаря Петра IV Рареша: «...И говорит Петр, молдавский воевода: „Сильно и прославленно и всем богато это царство Московское! А есть ли в этом царстве правда?“ А служит у него москвитянин Васька Мерцалов, и он спросил того: „Всё ты знаешь о царстве том Московском, скажи мне истинно!“ И стал тот говорить Петру, молдавскому воеводе: „Вера, государь, христианская добра, во всём совершенна, и красота церковная велика, а правды нет“. Тогда Петр, молдавский воевода, заплакал и так сказал: „Коли правды нет, так ничего нет“».

> О мыслях и судьбах русских правдоискателей пойдет речь в следующей главе.