> Глава 4
> Таинственность, святость и личностность Бога

> Бог трансцендентен. Это значит, что Бог находится во всех смыслах за пределами этого мира и за пределами нашего понимания. Но мы, тем не менее, не можем не иметь с Ним живых отношений. Он небезразличен нам. Он имеет к нам отношение. Всё это можно выразить словами: Бог таинственен.

> Тайна отличается от загадки тем, что тайну невозможно решить, разгадать. Она всегда остается таинственной. Чем больше в нее проникаешь, тем таинственнее она становится. И, кроме того, слово «тайна» подразумевает наше отношение к ней. Если мы называем что-то тайной, то мы, скорее всего, к этому небезразличны. Тайна притягивает, в отличие от загадки, к которой мы можем быть равнодушны. Бог является для нас в полной мере тайной. Никакие объяснения Бога не могут быть исчерпывающими. Таковые просто невозможны. Бога нельзя объяснить. Можно лишь изумляться, восхищаться Его тайной и страшиться ее. Все наши размышления — это, по большому счету и в первую очередь, лишь выражения этого нашего восхищения, изумления или страха. Тайну нельзя объяснить и оставить позади себя, как нечто «пройденное», — тогда она перестанет быть тайной. В тайну можно только снова и снова погружаться. Причем, чем больше погружаешься в нее, тем таинственней она становится. Если мы теряем из виду эту таинственность Бога, то мы легко впадаем в, так сказать, догматическую гордыню и считаем, что познали Бога или можем Его познать и описать. Но это невозможно. Более того: это было бы даже нежелательно, ведь познанное уже не так интересно, оно уже не захватывает по-настоящему. Бог же всегда остается тайной. И это первое и во многом определяющее, что мы, вообще, можем о Нём сказать. С этого, и именно с этого стоит начинать любую речь о Боге: Бог — это тайна. Истинное богопознание, истинное богословие состоит не в том, чтобы пытаться сделать тайну Бога менее таинственной, а, напротив, в том, чтобы искать всё новые и новые способы изумляться этой таинственности Божьей.

> Итак, Бог — это тайна, которая стои́т за этим миром. Тайна неисчерпаемая, непостижимая, но бесконечно увлекательная и волнующая. Иными словами: Бог свят.

> Мы привыкли слышать и произносить эти слова. Но из-за этой привычности, а также по целому ряду других причин от нас часто ускользает всё их потрясающее значение. Слово «святой» сегодня мы понимаем, как правило, в этическом смысле. Святой в нашем обыденном восприятии — это нравственно совершенный, хороший. Однако изначальное значение этого слова другое. Святой исконно означает: совершенно иной, не принадлежащий этому миру, потусторонний. Уже от самих этих слов веет чем-то леденящим душу. Святое внушает трепет, даже ужас, но в то же время неодолимо влечет к себе. Вот этот смешанный с восхищением ужас перед непостижимым величием и абсолютной инаковостью Бога (это не то же, что часто звучит проповедях: страх перед наказанием за грех или что-то подобное) и называется в Писании благоговением или «страхом Божьим». Рудольф Отто предложил называть это чувство «нуминозным». Он так описывает то, что обычно именуется «страхом Божьим»: «Это ужас, полный внутренней жути, такой ужас, который не может внушить ничто тварное, даже самое опасное и сильное. Этот ужас имеет какой-то «призрачный» характер».

> Собственно, из такого рационально необъяснимого ужаса и рождается религия. Не из страха, скажем, перед силами природы, как учат материалисты, а именно из этой иррациональной жути. Необъяснимый и неестественный страх, который человек иногда испытывает — это и есть корень религии. В самых примитивных формах религии люди, переживая такой страх, еще не связывают его с чем-то определенным. Например, просто говорят: «это нечистое место», или (что изначально то же самое) «это святое, священное место», они просто ощущают: «здесь что-то Иное». На более высоких ступенях религиозного сознания люди, пытаясь объяснить источник этого страха, так сказать, объективировать его, называют это привидением, призраком, демоном или другим мифологическим существом. Отто пишет в одной из своих статей: «Ужас, охватывающий на широких просторах залитых полуденным солнцем степей или в пугающей темноте ночи, отнюдь не предполагает наличия представления о каких-то духах или демонах, но может возникать совершенно спонтанно и лишь впоследствии облекаться в некое представление или же он может установиться и повторяться и без всяких конкретизаций предполагаемой причины этого ужаса».

> В еще более высоких формах религии этот страх находит свое выражение в учении о святости, величии и всемогуществе Бога, нашей полной и абсолютной зависимости от Него, от Его воли. Но само исконное чувство остается в своей основе прежним, на кого бы оно ни было направлено.

> Бог свят. Это значит, что Он вызывает в нас сильное чувство страха и влечения к Нему, нуминозное чувство. Неслучайно в Библии при описании богоявлений говорится, что человек испытывает смертельный ужас. Моисей в страхе закрывает глаза перед несгорающим кустом. Исаия в храме восклицает: «Го́ре мне!». Петр в лодке молит Иисуса: «Выйди от меня, Господи!»… Перечень таких примеров можно продолжать и дальше.

> Чтобы чуть лучше понять это чувство, можно вспомнить о «страшилках», которыми дети с огромным удовольствием (!) пугают друг друга в темноте, или о современных фильмах ужасов, показывающих нам невероятных монстров. Встреча с Богом, соприкосновение с Божественным должны рождать в человеке бесконечно более сильный страх перед таинственностью, непостижимостью и величием Господа. Многим знаком рассказ о том, как Лютер, когда он еще был монахом, служил свою первую мессу. Тогда он от ужаса перед священнодействием, перед Таинством Причастия чуть не убежал от алтаря. Бог свят — это не значит, что Он совершенен в моральном смысле и никогда не совершает ничего плохого. Значение этих слов куда глубже. Они говорят о том, что Бог таинственен, совершенно недоступен нашему разуму, обладает бесконечным величием и совершенно нам неподконтролен. Мы бессильные и нечистые предстоим перед этой непостижимой и бесконечной мощью Божественного. «Свят, свят, свят Господь!», — вот единственные слова, которые могут адекватно описать чувство человека в такой ситуации.

> Итак, Бог таинственен, абсолютно непостижим и свят. Он совсем не похож на что-либо или кого-либо из нашего мира. Но в то же время, мы обращаемся к Нему, к этой тайне, как к живой Личности, ведь Бог имеет отношение к миру и к нам! Именно здесь для нас открывается возможность личностной речи о Боге. С этой непостижимой и волнующей тайной, что стои́т за нашим миром, с этой всемогущей Волей, что пронизывает всё сущее, мы можем иметь личные отношения.

> Да, конечно, говорить о Боге, как о личности в том смысле, в каком мы применяем это понятие к людям, будет неверно. В нашем понимании личность — это индивидуальное существо, имеющее специфический набор отличительных черт. Такая личность всегда ограничена и несовершенна. Поэтому Бог такой ограниченной личностью не является. Как-то мне довелось услышать такие слова в молитве одного харизматического проповедника: «Господи, я хочу познавать Тебя, я хочу всё глубже узнавать Твой характер!» Это и есть вопиющее принижение Бога, возведение Его до уровня ограниченной человеческой личности, индивидуальности. Бог – это не такая личность, которую можно поставить в один ряд с другими. Бог — это нечто совершенно иное, чем человеческая личность.

> Здесь мы можем вспомнить «определение» Тиллихом Бога как глубины́ и бездны бытия. Бог в глубине всех процессов, совершающихся в мире. Прежде же всего — в глубине межличностных процессов. Бог там, где возникают личные отношения. Он в са́мой глубине, в той самой таинственной, неопределяемой глубине этих отношений. Известный английский богослов Джон Робинсон пишет: «Сказать “Бог есть Личность” — значит сказать, что реальность на своем глубочайшем уровне личностна, что конечный смысл устройства Вселенной личностен, что в личных отношениях мы как нигде более соприкасаемся с самым глубоким смыслом существования. Верить в Бога, как любовь — значит верить, что в чистых личных отношениях мы встречаемся с тем, что не просто должно быть, но и действительно является глубочайшей, самой подлинной истиной о структуре реальности. И верить в это вопреки всей очевидности — потрясающий подвиг веры. Но это не подвиг самоубеждения в существовании за пределами этого мира Сверхсущества, наделенного личными качествами. Вера в Бога — это доверие, почти невероятное доверие тому, что, в высшей степени отдавая себя в любви, мы будем не постыжены, а “приняты”, что любовь есть основа нашего бытия, к которой мы в конце концов возвращаемся, как в свой дом».

> В то же время ошибочно говорить о Боге, как о некой «безличной основе личностности». Ведь мы знаем, что наше отношение к Богу всегда и неизбежно будет личным отношением. Вера — это личностный акт. В веру мы вкладываем всю нашу личность. А как личность мы можем вступать в такие личностные отношения только с другой личностью. Мы просто не можем относиться к Богу как к бездушной силе, как к некоему принципу или как к некоей субстанции. Личностность нашей веры требует личного партнера. Поэтому говорить о  Боге, как о чём-то безличном, не совсем верно. Такой Бог не смог бы быть нашим Богом.

> Единственное, что нам остается, это говорить о Боге, как о надличностной реальности. Описать ее «научно и объективно» мы не можем. Для речи о ней мы можем использовать только доступные нашему языку и разуму уже упомянутые образы: «Бог гневается», «Бог раскаивается», «Бог слышит», «Бог грядет» и т.д. В Писании и в богословской литературе мы найдем немало примеров такой образной речи о Боге. Такая речь о Боге неизбежна и она является единственно возможной (ведь у нас просто нет других слов и понятий), однако она является человеческой и потому ограниченной в своей образности. Она не отменят таинственности Божьей Личности, она лишь помогает нам говорить о ней на нашем несовершенном и ограниченном человеческом языке. Мы не можем понять и «объективно», полно описать, какова она, Личность Бога, поскольку это превосходит наше понимание, но всё же Бог личностен. И говорить о нём мы должны в личных категориях.

> Да, говорить о Боге, как о личности в нашем обычном понимании этого слова неверно. Да, наше отношение к Нему как Личности несовершенно и может быть выражено только образно, но не потому, что Бог безличен, а потому, что Он больше, чем личность. Безличная реальность никогда не сможет стать для нас, живых личностей, тем, что нас по-настоящему касается, затрагивает, захватывает. Бог постигается нами в наших отношениях с Ним, а полноценные отношения мы можем иметь только с личностью, по крайней мере, с чем-то, что не меньше, чем личность.

> Бог личностен. У нас возможны с Ним отношения. Но здесь нужно еще раз предостеречь: Бог — это не отдельная индивидуальность наряду с другими. Именно поэтому неправильно, например, упрекать верующего молодого человека, если он говорит своей возлюбленной: «Ты всё для меня, ты для меня самое ценное!», — в том, что он тем самым отодвигает Бога в своей жизни на второй план после нее. Бог не может быть «конкурентом» человеческой личности. Скорее, наоборот, именно в глубочайших отношениях со своей возлюбленной, в своей безусловной любви переживает такой влюбленный встречу с Богом. Чем больше эта женщина будет значить для него, тем интенсивнее встреча с Богом, происходящая в его любви к ней.

> «Бог есть любовь», — говорит апостол Иоанн. Возьму на себя смелость перифразировать это, возможно, слишком абстрактное высказывание: Бог есть «я люблю тебя!». Любовь — не отвлеченное философское или психологическое понятие, а каждая конкретная любовь. С Богом мы имеем дело всякий раз, когда звучат эти слова признания в любви. И не так уж важно, кто этот «я» и кто это «ты», — лишь бы эти слова были искренни. Бог — вечность всякой любви, какой бы короткой она ни оказалась на земле…

> Итак, Бог — это неописуемая, непостижимая и волнующая, внушающая трепет и влекущая нас к себе тайна, для описания которой у нас нет слов. Это тайна, что стои́т «по ту сторону» бытия и небытия. Собственно, само понятие «Бог» является «лишь» образом для нашего описания этой тайны. Даже самые высокие слова, такие как «личность», оказываются бессильны выразить всю ее глубину. И самое поразительное при этом, что эта тайна не остается для нас неким безличным «оно», но она имеет к нам, (а лучше сказать: «с нами»!) отношения, и мы можем взывать к ней: «Ты». Это «Ты» не идентично с «ты» конкретного человека, оно не является еще одним «ты» среди всех прочих, но оно сокрыто в каждом человеческом «ты». По словам Мартина Бубера, знаменитого еврейского богослова ХХ в., каждое подлинно личное отношение касается вечности, в каждом подлинном «ты» просвечивает вечное «Ты». А это вечное «Ты» и есть Бог.